Эта вторая сессия шла не хронологически. Начав с Данте, она продвигалась в XVII век и вдруг делала рывок в XX, колеблясь между довоенным и послевоенным периодом, затем устремлялась назад, в XIX век, а после возвращалась к Канту и там остановилась – на полпути к Средним векам, успев так же отбросить отсвет и на доисторическую эпоху, связав ее с войной. В этой сессии словно бы зашкаливала некая магнитная стрелка, которая заставляла ее колебаться вокруг одного и того же события, указывая на него. Это событие невозможно точно определить – его можно лишь созерцать изнутри тотальной непохожести всего, что нам «предшествовало», на все, что «нас окружает».
Разительное это несходство так глубоко, что затрагивает все основные понятия нашего мирочувствования, меняя самый вектор нашего мышления. И «воля», и «рацио», и «цель», и «целое» – все у нас другое, чем прежде. Понятия имеют принципиально иные содержания, причем такие, что даже просто человеческое счастье в нашем контексте теряет свою абсолютную привлекательность. Мы как будто всей своей культурой поставили на принципиально другое, что и показала лекция о Данте как о представителе совершенно иной культурной констелляции. Событие явления нашего мира может прочитаться и в том расколе, который в блестящем и мрачном споре XVII века, споре Старых и Новых, породил ту сумму идей, что легла в основу европейского Просвещения и затем – Революции. На одну чашу весов тогда легло понимание мира как заранее предопределенного и трагичного, вытекающего из чистой непознаваемости Бога для человека, замкнутости его внутри собственного удела, а на другую – понимание мира как чистой фикции, произвольно творимой лучшими людьми для всех остальных. Но сама эта дихотомия характерна именно для нашего типа культуры. Это, по мнению лекции, и есть событие, ее порождающее.
Это вненаходимое событие, однако, может быть вдруг отнесено и на миллионы лет назад, в доисторическую эпоху «становления животного человеком». Согласно Жоржу Батаю, именно это событие преодоления человеком самого себя в актах отвращения и восхищения, подтверждающих нашу ни к чему не сводимую человечность, сопровождает нас во всей нашей истории, будь то в Средние века, во Французскую революцию или даже Вторую мировую войну. Однако сама такая интерпретация феномена человека уже очень поздняя для нашей культуры, и нельзя отрицать, что именно опыт Второй мировой вызывает к жизни подобные размышления, как бы указывая на тот последний опыт рождения человечества, который стоит в основе нашей современности. И сам Батай признает радикальную новизну своего подхода. В основу человека впервые закладывается «антропологический» и «этнографический» корень, и это событие создает новое понимание человека, никак не сравнимое ни со средневековым, ни даже с классически ново-европейским. А словосочетание «доисторический» это лишь метафора времени, которое всегда «здесь и теперь».
